Концерт для АКМ с оркестром

Александра Стрижевская

Драма 

Автор идеи и вдохновитель: 

дирижёр Игорь Канурин

Концерт для АКМ с оркестром

Дирижёр – молодой парень, одет в длиннополый фрак, старинный накрахмаленный парик, лакированные туфли. Говорит вдохновенно, взмахивая руками и будто взлетая.

Композитор – желчный старичок в шерстяном свитере, жилете, очочках.

Дама – нервная тощая женщина.

Подполковник – гвардии полковник, крупный, средних лет, с пышными усами.

Действие I

Комната. Кровать. Тумба. Решетчатое окно с занавесками. Умывальник.

Спиной к зрителю стоит дирижёр. Звучит увертюра к Севильскому Цирюльнику. Он дирижирует невидимому оркестру, экспрессивно размахивая палочкой. Увертюра неожиданно переходит в марш. Дирижёр делает завершающее музыку движение.

Дирижёр: Да что же это! Снова и снова! Невыносимо! (Хочет сломать палочку об колено, но не может, прижимает её к себе). Я – великий симфонический дирижёр Антонио Пенкионоре вынужден лежать в психиатрической клинике! И всё из-за того, что постоянно срываюсь на марш, марш, марш. О, проклятый марш! (Срывает с себя парик и отбрасывает его) Где мои скрипки? Где валторны? Где арфа? Несчастный мой оркестр, мои музыканты, певчие птички, как они, должно быть, страдают без меня!

Голос из-под кровати: Ага, как же! Страдают!

Дирижёр: В моем оркестре все обожали меня, боготворили. Каждый считал за великую честь играть у меня. Очередь выстраивалась, когда я объявлял, что мне требуется новый исполнитель!

Композитор: Ври больше.

Дирижёр: Позвольте, кто здесь?

Голос: Он думает, мне приятно пылиться здесь, на полу. О моём радикулите он, конечно, не думает. Он вообще обо мне не думает. Творец завсегда на последнем месте…

Дирижер: (заглядывает под кровать, видит композитора) А, вот вы где! Ну, что вы лежите? Вылезайте!

Композитор: И не подумаю!

Дирижер: А я не разрешаю лежать под моей кроватью. Это, в конце концов, просто невоспитанно!

Композитор: Ах, вот как? Ах вот так? (Вылезает, кряхтя) Значит, это я невоспитанный? Я?! Да ведь это ты, &&&&&&&& паршивый, всю мою музыку испоганил! Помнишь, как ты играл мой марш «Фа Бямоль Мажар»? Всё переврал, буквально всё! Каждую ноту измучил своими интерпретациями!

Дирижёр: Простите?

Композитор: Я – композитор. Что, теперь признал? Затряслись жилочки, да? Почуял запах пороха?

Дирижёр: Не понимаю, о чём вы!

Композитор: Не понимает! Он не понимает! Да на каждый праздник ты мои военные марши перевираешь. Буквально на каждый! Сволочь ты человек. Посмотри, до чего довёл меня, изверг! Я, Великий Композитор Современности, и где? В психушке!

Дирижёр: Вы хотите сказать, что написали этот дурацкий марш «Фа Бемоль Мажор»? Тот, который я принужден был сыграть два года назад в честь Великой Октябрьской Революции на центральной городской площади??

Композитор: Ах ты, мерзавец! (закашливается от возмущения) «Дурацкий марш»! Да это единственное стоящее произведение, которые исполнили твои лабухи с начала времён!

Дирижёр: Да, да, теперь я точно вспомнил. Такую безвкусицу написать – это надо умудриться… Помню, сколько сил я потратил на то, чтобы это звучало более-менее прилично…

Композитор: Ну-ну. (Пьёт воду из крана)

Дирижёр: Вы бы за честь должны принять то, что я, Антонио Пенкионоре…

Композитор: (Подавившись водой) Кто-кто??

Дирижёр: Как кто? Ну, я, дирижёр Антонио…

Композитор: Ты – Антон Пеньков.

Дирижёр: Кто?

Композитор: Вот чудак! Шизик, ну, натурально шизик! Недаром тебя упекли. Ты – Антон Пеньков, дирижёр полкового оркестра города Дальнесеверск.

Дирижёр: Вот уж позвольте не поверить.

Композитор: И взаправду ничего не помнишь? А я ещё с ним спорил. Уууу. Ну, вспоминай, ну! Окончил военно-музыкальное. Так?

Дирижёр: Так.

Композитор: Потом военную консерваторию. Так?

Дирижёр: Так.

Композитор: Потом распределили в Дальнесеверскую Воинскую Часть. Ну?

Дирижёр: (потрясённо) Так я не великий дирижёр?

Композитор: Дошло!

Дирижёр: И в моём оркестре нет скрипок? Альтов? Арфы? Тоже нет? А что же тогда? Выходит, только духовые и ударные??

Композитор: Флейта, кларнет, труба, альт, валторна, ударные бас.

Дирижёр: Точно-точно, теперь начинаю вспоминать. Так-так, кажется, всё верно. Полковой оркестр.

Композитор: Жмур-трест у тебя был. В основном на похоронах играли.

Дирижёр: У меня, кажется, было двадцать музыкантов?

Композитор: Семь.

Дирижёр: Не семнадцать? (Композитор качает головой) Так, ну, допустим, допустим, всё так. Я сейчас начинаю всё вспоминать. На барабане играл Володя Жуков.

Композитор: Гоп-гоп барабанщик

Дирижёр: Именно. Он, кажется, кончил только церковно-приходскую школу по классу большого барабана. Незаконченное низшее. Всё время на двойное форте лупил, и всегда невпопад. Он ещё и в рок-группе играл. Они в городском Доме Культуры иногда зал снимали, или в подвале «Выпивон». До оркестра ему дела не было.

Композитор: Лентяй!

Дирижёр: Бездарь!

Композитор: Ты и сам-то не лучше. Хороший дирижёр любых музыкантов настроить может.

Дирижёр: Зато на валторне играл Сергей Иваныч. До чего талантливый человек! Бывало, так зальётся, так зальётся, что твой соловей! Я ему всегда соло давал, всегда! Единственный талант. Чуткий человек, колеблющийся. Ему слова грубого сказать нельзя, сразу звук пропадает. Я ему: Сергей Иванович, пожалуйста, извольте из-за такта, будьте добры.

Композитор: Кирял он, твой Иваныч. Забыл что ли? Вусмерть кирял.

Дирижёр: Ну, была слабость. Ведь от душевной чуткости. Поймите, музыкант — это необычный человек. Он чуток к малейшим вибрациям. С ним нельзя вот так, с маху.

Композитор: Ты ему соло, а он наклюкается и на сцену выползти не может.

Дирижёр: Зачем вы так? Зачем так о хорошем человеке?

Композитор: Ну-ну. (снова пьёт воду) А, впрочем, могу и хорошее о нём вспомнить! Спирт он бадяжил мастерски! С черничным сиропом! Слушай, что за сквозняк у тебя здесь по полу? Я спину застудил.

Дирижёр: Не знаю, про спирт ничего сказать не могу. Но к музыке у Иваныча талант точно был. Вот прапор Сергеев, на басе, и правда — противный человек. Грубый, напористый. И никогда не заставишь играть. Приходил в оркестр только гадостей наговорить. Попасть ни в одну ноту не мог, хоть что с ним делай.

Композитор: Зато не кирял.

Дирижёр: Уж лучше б кирял! А Машеньку? Вы знаете Машеньку? Флейтистка! Единственная девушка в моём оркестре. Да чуть ли не во всей части.

Композитор: На сием и оканчиваются её достоинства.

Дирижёр: Не соглашусь, нет. Положим, яркого таланта у неё не было…

Композитор: Но ты с ней спал.

Дирижёр: Молчите! Что за человек!

Композитор: Да кто с ней не спал? Вот я, положим, спал.

Дирижёр: Да вы-то куда?

Композитор: Да туда же, куда и вы.

Дирижёр: Позвольте, вам за 70!

Композитор: В этом смысле мне больше 30 не дашь. Да и она – тоже не наливное яблочко. Сороковничек-то ей, поди, будет.

Дирижёр: Не хочу говорить с вами! Отвратительный человек! Откуда вы вообще взялись?!

Пауза. Композитор растягивается на кровати. Дирижёр бегает по комнате.

Дирижёр: У нас любовь была. Понимаете вы? Слово такое знаете, Любовь? Я жениться хотел.

Композитор: Так и я хотел. Кольцо купил.

Дирижёр: Врёшь, старый пень!

Композитор: Купил! Золотое! С фианитом под бриллиант! Так-таки и блестел на солнышке, как настоящий.

Дирижёр: Это я его купил!

Композитор: Да куда тебе? Голь! Нищета! У тебя и фрака-то нет! Это ты у меня одолжил.

Дирижёр: Да я впервые тебя вижу!

Композитор: Ну-ну. Разбуди, когда туман в башке поразвеется.

Дирижёр: Машенька, милая, хорошо, что ты всего этого не слышишь… Слушайте, а шли бы вы в свою палату!

Композитор: Может, слышит. Её дух ещё, может, тут витает.

Дирижёр: Выживший из ума старик…

Композитор: Вечная помять усопшей. (выпивает глоток воды, морщится, занюхивает рукавом). Ты же Машеньку тоже – того.

Дирижер: Кого?

Композитор: Того, того. Того самого. И Машеньку, и Иваныча, и бездаря Володьку. Всех порешил, садист! Ох, садиист…

Дирижёр садится на стул. Он в ужасе.

Дирижёр: Что вы… что вы такое…

Композитор, довольный эффектом, садится, потирая руки.

Композитор: Душегуб! Мерзавец! Маньяк!

Дирижёр: Кто? Я?

Композитор: И вот что особенно печально. На похоронах играть некому было. Всегда ваша бригада — земляне в последний путь провожала. А тут — сами преставились. Пришлось русский народный хор из города приглашать. «Ворона» исполняли.

Дирижёр: Прекратите ваши намёки, говорите прямо, что произошло?

Композитор: Завидую вашему склерозу. Я бы тоже не против некоторые моменты из жизни забыть. Например, то, как вы мой марш…

Дирижёр: Что случилось с моим оркестром?!

Композитор: А, занервничал? Подбираемся к сути. Ну-с, расскажу. Сидят себе, понимаете ли, музыканты, после концерта, в каптёрке, отдыхают. Перекусывают, выпивают помаленьку. Тут ты, врываешься, глаза кровью налились. Орёшь, матом кроешь. Идите, твою мать, на сцену. Ещё играйте! На улицу, на минус 30 всех гонишь. Люди радуются, медаль памятную оркестр получил. Праздник, понимаешь? Да ничего ты не понимаешь! (Машет рукой, хочет уйти прочь)

Дирижёр: (облизывает пересохшие губы) Что дальше было?

Композитор: Что дальше? Ясное дело! Взял АКМ, да и порешил всех. Трах-тах-тах-тах-тах! Тыж-тыж-тыж! И в Машеньку пулю всадил!

Дирижёр: Невозможно! Не верю!

Композитор: Всёёё было в кровище. Всёёё. Под сапогами аж хлюпало. Эх, ты, маэстро. Сиди уж тут, лечись.

Дирижёр: Обманщик!

Композитор, гордый собой, снова собирается уйти, Дирижёр догоняет его и лупит палочкой по голове. Композитор пытается отбиваться в стиле «кенгуриный бокс», втянув голову в плечи. Дирижёр хватает его за грудки и прижимает к стене с занавеской. Слышится женский вскрик. Мужчины отходят. За занавеской стоит худая дама в концертном платье.

Дама: Вы отдавили мне ногу.

Дирижер: Что вы тут делаете?

Дама: Я любовалась видом из окна. Посмотрите, идёт дождь. Косые капли падают на стекло. Я слышу музыку ветра и капель. Ах, это изумительно! Мне вспоминается один ноктюрн, сейчас я сыграю вам.

Дама достаёт из-за занавески футляр, вынимает скрипку.

Дирижёр: Но как вы попали в мою комнату? Это не мужское крыло! Фантастика!

Дама: Подождите, подождите, слушайте. Совсем расстроилась. (Настраивает скрипку) Это всё из-за сырости. Здесь совершенно невозможно хранить инструмент…

Композитор: Ужасное место! Ужасное! Послушайте, а вы знаете мои произведения? Я – очень известный композитор!

Дама: А что вы написали?

Композитор: Марш «Фа бямоль мажор».

Дама: Не может быть! А что ещё?

Композитор: Перекладывал популярную музыку для духового оркестра. Всякие там мотивчики. Это, знаете, не просто.

Дама: Понимаю.

Композитор: Но я ещё молод. Чувствую, меня ждёт много открытий. И главные мои достижения ещё впереди! (Кашляет, горбится, хватается за спину) Проклятый радикулит. Если бы у меня было больше времени, я давно написал бы кантату ораторию, оперу и пару балетов. Да, непременно. Но я вечно занят!

Дама: Чем же?

Композитор: (выкидывает из стоящего на окне стакана засохшие цветы, наливает в этот стакан воды из-под крана, подаёт даме). Садитесь, садитесь. Угощайтесь, дорогая. Как вас зовут?

Дама: Тоня.

Композитор: Тонечка, видите ли, НАС, знаменитых композиторов, всегда всюду зовут. То в жюри посидеть, то посетить концерт, на котором будут исполнять мой марш. Ну и, конечно же, третье отделение…  (Стучит тыльной стороной ладони по горлу). Без него никуда.

Дама: Я вас очень, очень понимаю. У меня самой так мало времени… Репетиции, концерты. Вся моя жизнь построена из этого. Некогда даже личную жизнь устроить, отдохнуть некогда. Вообразите! Я состояла сразу в трёх коллективах!

Композитор: Я очень, очень вам сочувствую. А вы такая изящная! (Учтиво целует даме руку)И какая нежная ручка! Вы – как вариации Шопена, Симфонии Моцарта, как Прощание Славянки! А! (Вскрикивает, что-то записывает на клочке салфетки)

Дирижёр: Куда вы лезете! Постеснялись бы! Сами вы – Прощание Славянки. Идите в свою палату, наконец! Это вам не дом свиданий!

Композитор: Тонечка, пойдёмте. Вам оставаться здесь опасно. Это – ужасный тип, маньяк! Он расстрелял девять человек! (с иронией) Среди них, кстати, была и его любовница!

Дирижер снова хватает Композитора за грудки.

Дама: Неправда! Отпустите его! Вам меня не обмануть! Воспользовались болезнью маэстро и внушаете ему какую-ту несусветную чушь. Отвратительно! Никого он не расстреливал.

Композитор: Откуда вы знаете?

Дама: Я там была.

Дирижёр: Правда?!

Дама: Слушайте. Не думала, что скажу это. Но мне вас жаль. Знаю, вы не заслужили ни капли, ни малейшей капелюшечки моей жалости. Но я такой человек. Великодушный и жалостливый. Всегда всех прощаю, не держу зла.

Дирижёр: Умоляю! Что там случилось?!

Дама: Неужели вам неясно? Вам, который так издевался над своими музыкантами несколько лет подряд? Нет? Что ж, извольте. Выступление перед комиссией походило на фарс. Все искренне радовались вашему провалу. Люди ликовали, вы получили по заслугам, признайте. Слишком уж вы высоко метили, орёлик. Хотели запрыгнуть сразу на крышу. Надо было видеть ваше лицо, когда вы уговаривали нас пойти и сыграть заново. Мы не могли сдержать смеха. Тогда вы схватили кларнет! И символически, как будто бы, расстреляли нас. И хлопнулись в обморок. У вас был такой жалкий вид… С тех пор вы болеете, дорогой мой капельмейстер. Но – да, все живы – здоровы, не беспокойтесь.

Композитор: (Хрипло смеётся) Расстрелял из кларнета! Ха-ха-ха! А семь трупов откуда?

Дирижёр: Уже семь?

Композитор: Да какая разница, сколько их там было! Важно, кто их сдалал трупами!

Дама: (композитору) Откуда нам знать — кто? Возможно, вы всех убили! За то, что плохо исполняли ваш марш. Вы намного больше подойдёте на роль убийцы. Посмотрите, какое у вас неприятное лицо.

Композитор: Где?! А впрочем, послушайте, ведь это прекрасная мысль. Они, в общем-то, свиньи были, а не люди. Но! Сперва я убил бы его!

Дама: (Дирижёру) Послушайте, не было никаких трупов. Никаких, правда же!

Композитор: Да кто в это поверит?

Дирижёр: Я верю. Я с самого начала понял, что всё это — шутки чокнутого старикашки.

Дама: Ну вот! Вы так смотрите на меня. С надеждой. Мне даже стало стыдно, что я была так черства к вам! Но поймите же! Вы бывали таким несносным букой! Вечно хотели чего-то невозможного. Всегда нужно было играть не то, что в партитуре. А потом наоборот – именно то, что написано, а не то, что вы наговорили в прошлый раз. Ужасно! Вы же никогда не помнили, что наговорили а прошлой репетиции! Всё время: «Я так сказал? Я так не говорил, играйте по нотам». Нет, я не должна стыдиться своих чувств к вам. И почему я такая сердобольная? Ведь я вас ненавижу. Все мы, в оркестре, вас ненавидели.

Дирижёр: То есть вы хотите сказать, что играли в моём оркестре?

Дама: Ха! Конечно же!

Дирижёр: Но на чём?

Дама: На скрипке. (Играет на скрипке) Я играла в трёх коллективах. В полковом оркестре, народном хоре и ещё — подрабатывала в кабачке. Меня всюду приглашали, ведь я в нашем городе лучше всех играю на скрипке. Но поверьте, наш полковой оркестр был для меня всегда на первом месте.

Дирижер: Бррр. Снова ерунда. Послушайте! Послушайте, мадам! Это невозможно, вы слышите? Невозможно!

Дама: (продолжая играть) Ещё бы! Конечно невозможно, ведь это за гранью возможостей.. Я надрывалась из последних сил. Но, поверьте, капельмейстер, даже когда вы звонили мне среди ночи и требовали явиться утром, играть на похоронах — я отменяла все дела и летела, спешила к вам!

Дирижёр: Да уберите уже маникюр с грифа! (Останавливает смычок)

Дама: (оскорбившись) На самой высокой ноте! Подлец! (Лепит Дирижёру пощёчину)

Композитор: Мочи его! Мочи! (Бьёт Дирижёра подушкой по голове, тот отползает в угол комнаты).

Дама: Вот он всегда так всегда. А я ведь только что пожалела, что плохо относилась к нему! Но как же можно с таким человеком иначе? Вечно ноет, вечно не так! Презренный! (декламирует нараспев)

Представьте час уединенный,

Когда прекрасно всё кругом.

Когда из сердца непременно

Сочится сладость и покой.

Сама Эвтрепа отворяет перед вами врата блаженства, творческого экстаза…

О, вы знаете такие моменты, не правда ли?

Композитор: Невероятно! Вы ещё и поэтесса! Какое единение душ!

Дама: Ради этих мгновений и стоит быть музыкантом. И только это этот подлец, именно он, ничего не чувствует. Бесцеремонно обрывает тебя, передёргивает, и требует играть по нотам!

Композитор: Мерзаавец!

Дама: Он говорит: «Всё не так, играйте по нотам»!

Композитор: Чудовище!

Дама: Чуткая душа – вот, что нужно для дирижёрства.

Композитор: Как у вас!

Дама: Именно! Я могла бы стать великолепным дирижёром. Таким, каким Этому никогда не стать. Я выбрала бесславный путь. Потому, что я не жду похвал и оваций. Я крайне скромная особа. Но, если бы я только захотела…

Композитор: Именно! Именно так, милочка! Я чувствую то же самое, что и вы!

Дама: Что вы там бубните беспрерывно! Сколько можно перебивать? Замолчите! Так вот… Ну, вот, потеряла мысль. Да вы вредитель, знаете ли! И, кстати, ваш «Фа бемоль» — пародия на музыку, не постесняюсь этого слова. Мука! Мука для исполнителя! Будь я композитором – написала бы намного лучше. Там же каждая нота не на месте!

Дирижёр: (из угла) А этот дважды, будь он неладен, гармонический инверсионный ракоход… Он-то там зачем??

Композитор: А ведь он прав. Что-то не сходится в вашем рассказе.

Дама: Что-то не сходится в вашей музыке.

Композитор: Слышишь, ты, флейта пикколо. Тональность попутала?

Дама: Ну, знаете ли!

Композитор: У него духовой оркестр. На какой скрипке ты там играла?

Дама: Играла!

Композитор: На чём?

Дама: На всём играла! На чём он хотел, на том и играла. Как невольница!

Композитор: Так ты что же, выходит, многостаночница? Человек-оркестр?

Дама: Играла! Я талантливая! Я на любых инструментах играть могу! Ясно вам? Ясно?

Композитор: Ослишь!

Дама воет от плача, садится на пол рядом с дирижером. Тот подаёт ей носовой платок.

Дама: Всё это несправедливоЯ не заслужила такого обращения. Всю жизнь служу искусству, музыке. А вы! Слушайте, как восхитительно, когда у мужчины есть с собой чистый платок.

Дирижёр: Я люблю традиции, люблю, когда всё правильно.

Дама: А меня? Меня вы любите?

Дирижёр: (смущенно) Да я ведь вас не помню. Вы извините меня. Я – не здоров. Какое-то помутнение.

Дама: А я ненавижу вас. Бесчувственный! Но ведь было? Конечно, это было между нами, и не раз. Глупо отпираться. Не хочу себя обманывать. Единение душ, потрясающая духовная близость. Такие моменты. Когда музыка танка, как нить тутового шелкопряда. И сердца оркестрантов устремляются вверх, в заоблачные выси. И ваш взгляд, и движения рук, и требования, неожиданно, может быть всего на несколько мгновений, совпадают с моими ощущениями. И эти мгновения, да, они самые прекрасные в жизни.

Дирижёр: (отодвигаясь подальше) Простите, простите, не помню. Совсем вас не помню. Но, кажется, у меня в оркестре одна женщина была. Машенька.

Дама: Машенька? Ну, да, как же, Машенька была. Обязательно вот сейчас надо было о ней вспомнить, да? Вот об этом я и говорю. За это все вас ненавидят. Обязательно нужно выкинуть подлость.

Композитор: Нет, ну она прелесть!

Дама: (смеривает композитора уничтожающим взглядом. Дирижёру) Я очень хорошо знаю эту особу. Посредственность. Бездарность. Серая мышь с флейтой. Вы её стоите.

Композитор: Браво, дорогая! В точку!

Дама: Да она для того только и пошла в полковой оркестр, чтобы старой девой не остаться. Это всем понятно.

Дирижёр: Но не мне.

Дама: Ещё бы.

Дирижёр: Думаю, вы оба не знали её. О Машеньке говорить всё это просто немыслимо.

Дама: Да что вы, ха-ха!

Дирижёр: Нежная, милая, подруга сердца моего. Я говорю – она молчит. Я дирижирую – она играет. Даже когда мы были наедине, она вступала в разговор только после приглашающего знака. Мне кажется, она никогда не смотрела мне в лицо. Только на руки или опускала глаза. Это от скромности.

Дама: Ну, я, положим, одно время с ней встречалась. Даже думала жениться. Но потом хорошенько разглядела её суть. И, знаете что? Никакой скромности там не было.

Композитор: Ого! Вот это поворот! А кольцо дарили?

Дирижёр: Я в сумасшедшем доме.

Дама: Я купила кольцо, но решила оставить его себе. Оно так прелестно смотрится на руке! Вот, посмотрите!

Композитор: Прелестненько.

Дама: Что вы молчите, маэстро? Признайтесь, что вы тоже разочаровались в Машеньке, и давным-давно.

Дирижёр: Всё. Я уже ничего не понимаю.

Композитор: Да шалава она была. Натуральная шалава.

Дирижер: Попрошу не глисандировать и на пианиссимо!

Композитор: (с удовольствием смакуя слово) Ша-ла-ви-ща!

Дирижёр: (вскакивает) Клянусь, я больше не выдержу!

Дама хватает его за плечи, удерживает. Её лицо в слезах.

Дама: Значит, Машенька была вся такая чудесная, умница-скромница, а меня ты даже не помнишь? А тогда какого ракохода она не пришла тебя навестить? Я вот зачем-то пришла. А она нет!

Композитор: Как! Она усопла!

Дирижёр: Молчите!

Композитор: Земля пухом. А славная была баба, чёрт возьми!

Дама: Забудь о ней! Она не стоит тебя. Если она жива – я сама убью её. Чтобы она не воровала твоё драгоценное время!

Композитор: (пытается сбежать) ААААА!

Дама: Подождите! Я сажу правду! Ты – гений! Ты — великий дирижер Антонио Пенкионоре!

Дирижер: Нет.

Дама: Да!

Композитор: Нет.

Дама: Да.

Дирижер: Да?

Кимпзитор: Нет же.

Дама: Не нет же. А да.

Дирижёр: Да ну?

Композитор: Ну-у.

Дама: Ну, хорошо. Пока ещё нет. Нет! Но! Может быть! Это впереди. Это твоя судьба, Антоша.

Композитор: (ржёт) А я уже поверил!

Дама: Не смейтесь! Не смейте! (Дирижёру) Скоро ты станешь тем, кем должен быть. Займёшь причитающееся тебе место в музыкальном мире. Это твоя судьба. Я прочла её на кофейной гуще в твоей чашке.

Композитор: С растворимым кофе.

Дама: Тебя ждёт слава. Тебе покорятся лучшие сцены. У тебя будет свой собственный симфонический оркестр. Ты будешь царить над ним. И в этом оркестре на всех инструментах буду играть я, я, я. (Лезет его облобызать).

Дирижёр: (уворачиваясь) Вы навестили меня? Спасибо. Достаточно. Признателен. Благодарю. Прошу вас, порфаворе, на выход. Андьямо.

Дама: (В бешенстве) Мы должны быть вместе! Глупец! Мы должны слиться воедино! Прозвучать одновременно, аккордом! Мы – все вместе, втроём!

Композитор: (подскакивая с места на метр) Втроём!

Дирижёр: Всё это – нелепое недоразумение! Я вас даже не знаю. Уходите.

Дама: Аккорд!

Дирижёр: Отойдите подальше.

Дама: Не гони меня! Прошу!

Композитор: (Тоне) Пойдёмте, пойдёмте. Очень поддерживаю ваше предложение!

Дирижёр: Я точно уверен, что не знаю вас. Я уже давно догадался. Никого вы не навещаете. Вы – чокнутая. Лежите тут на лечении.

Дама: Аккорд!

Дирижёр: Возможно, вы бывали на моих концертах. Влюбились. Вообразили себя музыкантом и свихнулись от любви ко мне. Я ведь слышал, играть на скрипке вы не умеете.

Композитор: Ну, конечно! Льсти себе дальше! (Тоне) Грубый человек! Назвать вас чокнутой! Хотите ещё воды? А, может, коньячка? Я налью вам, в моём номере. У меня роскошный номер, пойдёмте! Будем говорить… Нет! Будем творить музыку!

Дама: С вами? Никогда!

Дирижёр: Проваливайте! Я сейчас всё начинаю точно вспоминать. Значит, я служу дирижёром в полковом оркестре. Мне 26 лет. В 22 меня отправили в эту дыру. Я был лучшим на курсе. Преподаватели говорили – я настоящий талант. И это правда. Разве кто-то чувствовал музыку так, как я? Разве кто-то понимал, ощущал её так?

Композитор: Присаживайтесь, Тонечка, поближе. Послушаем исповедь убийцы.

Дирижёр: У нас на курсе полно было всяких бездельников. Из-за недобора брали всех подряд, прямо с улицы. А я горел. Я дышал музыкой, и я мечтал о признании, об интересной, захватывающей работе. Но. Меня направили сюда. Сказали – это испытание, пройди его с честью. Зажги свет культуры в тёмном месте. Создай в крохотной воинской части настоящий оркестр. А через год-другой мы тебя заменим. «Заменим!» – сказали они.

Композитор: Хватит сопли жевать! Всё это ерунда!

Дама: Отодвиньтесь.

Композитор: Пардон.

Дирижёр: И вот я оказался тут. В первый же день меня разыграли. Я не успел приехать, как вызвали на похороны. Мы худо-бедно отыграли, и музыканты говорят: «Теперь жмура поцелуй. Такая традиция. Дирижёр чмокает жмура, как отыграем». С содроганием, со слезами, подошел я к покойнику и коснулся его ледяного лба. Это был первый покойник, увиденный мною в жизни так близко. Меня переполняли эмоции. И тут же последовал хохот моих музыкантов. Бесчувственные, циничные. Они должны символизировать культуру, элиту замёрзшего города. Но нет, нет, им ничего не нужно. У каждого по три халтуры. Кто в такси, кто в охране, кто на паперти. Им этот оркестр — так, для пенсии. Они тут деньги получают, а зарабатывают они не тут.

Композитор: Забавный он, правда? Тонечка, вам не дует?

Дама: Уберите руку.

Композитор: Пардон.

Дирижёр: Но я не отчаивался. Я выше головы прыгал, чтобы добиться их уважения, чтобы разбудить их, заставить нести свой факел. И ведь получилось! Получилось же?

Одновременно:

Дама: Конечно!

Композитор: Так себе.

Дирижёр: Сказали, едет комиссия. Посмотрит концерт, и меня переведут. Я больше не мог жить здесь, поймите! Я не мог!

Композитор: (Даме) Ещё бы! Он трезвенник!

Дама: Да что вы?! Так вот в чём его червоточина…

Композитор: Фатальный изъян.

Дама: Да хватит уже! Отодвиньтесь на метр!

Дирижёр: То, что я сделал, было не под силу никому! Я вдохнул в них жизнь, на дыбы поставил их уныние и скорбь.

Композитор: Скорбь на дыбы? Так-так, интересно.

Дирижёр: Я был строг, как командир, нежен, как мать; я был правдив. Они называли меня мальчишкой, смеялись, делали всё наперекор. Но я сломил их! Я победил! Сделал, понимаете вы, я сделал из них оркестр. Настоящий духовой оркестр!

Композитор: Что ж ты их кокнул-то, а? Что ж ты свой настоящий духовой зажмурил?

Дирижёр швыряет в Композитора стакан, тот уворачивается. Платье дамы облито водой.

Дама: Вот, пожалуйста, облил меня водой. Истеричный характер. Я прощаю, слышите, я прощаю вам моё облитое платье, прощаю вам мою разбитую жизнь. Мне остаётся только лить слёзы.

Композитор: Ну, моя дорогая. Послезитесь, послезитесь на моём плече.

Дама: На метр! Дальше! Как же вы мне надоели!

Дирижёр: За неделю до приезда комиссии я перестал спать вовсе. Я одержим был, поймите. Всё моё существо, вся воля, стремились к одному – поразить их! Я хотел, чтобы меня перевели. Я жаждал этого! Я уже видел, как у меня будет Настоящий Оркестр, как я буду жить в большом городе, выступать на сцене. Играть разные произведения. Классику! Не только марши, марши, марши…

Композитор: Да ты же играл классику! Шопена! (Напевает похоронный марш) Там-там-тадам-там-там-тамда-тадам…

Дирижёр: На генеральной репетиции всё шло отлично. Они играли как великие музыканты! Даже тарелочник жахал вовремя. И я… Не знаю, зачем… Зачем?!!

Дама играет похоронный марш на скрипке.

Дирижёр: Я признался им, о чем мечтаю. Я сказал им, что от этого концерта зависит моя жизнь. А они – не захотели меня отпускать. Они решили: он нужен нам здесь. Сами поняли, что я сделал для них. И вот, на следующий день… Они всё испортили… Всё, понимаете?

Композитор подаёт стакан воды из-под крана Дирижеру.

Композитор: Иваныч наклюкался и не пришел.

Дама: Старшина разбавил спирт для протирки инструментов до минус 10 градусов, и все трубы замёрзли.

Дирижёр: Машенька слегла с флюсом.

Композитор: Сифилисом.

Дама: А барабанщик с перепою бомбил партию ночного рок концерта.

Композитор: И что же сказала комиссия?

Дирижёр: Объявили благодарность.

Композитор: В личное дело?

Дирижёр: Да. Благодарность за самоотверженный труд Родине.

Дама: А у себя пометили: «Безнадёжен».

Дирижёр: Они сказали, что приедут лет через пять — семь.

Дама: Они не приедут никогда. Тебя похоронят здесь, лет через 50. Старого, забытого Богом и комиссией дирижёра.

Композитор: Ну почему же? Обязательно приедут! Ведь в этом городе живу я! А я скоро напишу знаменитые вещи, их будет играть вся страна. Вот увидите, я прославлю наш город. Его даже на карту нанесут. Не смотрите, что я стар. В душе я ещё молодой козлик!

Дама: Даже не приближайтесь!

Дирижёр: Он сказали, что приедут лет через пять – семь. Они разочарованно качали головами.

Дама: Подумали: «Вот и ещё один талант потух. Значит, он был ненастоящим».

Композитор: Фальшивка.

Дама: Пшик!

Композитор: Цветная консерва.

Дама: От тушенки.

Композитор: Кстати, когда обед?

Дирижёр: Они объявили мне благодарность за работу. Вручили оркестру медаль. И пошли на банкет. А я бросился в каптёрку. Там сидели мои артисты. Бухали. Даже Иваныч откуда-то оказался там. Я опустился перед ними на колени…

Композитор: Уж ладно заливать.

Дирижёр: Я сказал им: «Ребята. Не губите меня! Мне 26 лет! Я не могу здесь!» Я сказал: «Пойдёмте. Комиссия ещё здесь. Прошу вас, скажем, что это был розыгрыш, сыграем по-настоящему. Как вчера. Вы же люди! Вы – настоящие! Вы – мои музыканты!» Но они налили мне водки, усадили за стол. Стали говорить тосты. Какой я молодец. Шутили. А я умер. Я умер тогда. Я просто пошёл и утопился в ледяной воде в тот день.

Композитор беззвучно смеётся от смеха. 

Дама: (подаёт платок) Ну что ты говоришь! Как не стыдно! Как можно всё это выдумать! И зачем? Ты взял фагот и сыграл менуэт. Потом мы ели закуски. Зашел подполковник Черненко, сказал, что ему очень понравилось выступление, поднял тост. Сказал, что наш оркестр — гордость всего города. Особенно выделил меня. Так и сказал: «Особо хочу выделить вас». Меня, заметьте, не Машеньку. Потом стали расходиться. Мы остались с тобой вдвоём. Играли печальную музыку.

Композитор: Печально трубили.

Дама: Ты сказал, что нужно было только мне играть перед комиссией, тогда всё прошло бы хорошо. Ну, а теперь у тебя депрессия. Теперь ты лечишься, вот и всё. Это правда.

Дирижёр: Я умер. Я в загробном мире.

Композитор: О, хо-хо-нюшки, хо-хо. Ой, божечки! Ну, вот чего только псих не навыдумывает, лишь бы считать, что никого не расстрелял. Что я, по-твоему, жмур, что ли?

Дирижер: (снимает фрак, под ним больничная пижама) Я не знаю, кто ты. Я впервые вижу тебя. Может быть, ты прав, ты – есть. Это ты лежишь в больничной палате. Композитор, марш которого я играл. И вот ты лежишь здесь, а я — просто дух. Привидение. А ты – псих.

Дама: А я? Я тоже, по-твоему, – псих?

Дирижёр: Не знаю. Может быть, нет. Может быть, ты пришла навестить композитора и у вас обоих галлюцинации.

Композитор: От хлорированной воды. А вообще-то безуминка вам очень идёт, Тонечка.

Дама берёт руку дирижера и кладёт себе на грудь.

Дама: Я – живая. Вот моё сердце. А вот – твоё. Мы оба – живые люди. Ты и я. И даже он. Просто мы в дурке. Вот и всё объяснение. Скоро придёт врач. Мы расспросим его о твоей болезни. О причинах, о следствиях. Он всё объяснит.

Дирижёр: Правда?

Композитор: Позволите мне тоже убедиться? Так сказать, научный интерес.

Дама(не обращая внимания на композитора) Ну, конечно же, правда. Врач подтвердит, что никто не умирал. Никто не убит, никто не утонул.

Дирижёр: Ты права! Конечно же! Нужно позвать врача! Доктор! Доктор! Дверь заперта… Доктор!

Открывается тумба, оттуда выползает грузный усатый человек в белом халате, с папкой и фуражкой в руках. Встаёт, отряхивается.

Человек: Ну и кто, мнять, тут орал? Кто, мнять, такой умный? В шеренгу сано-вись! Смир-но! Эй ты, старикашка! Встать в строй! Смир-но! Ровнясь! По порядку рассчитайсь!

Дирижер: Простите, мы…

Человек: Отставить! По порядку рассчитайсь!

Дирижёр: Первый!

Дама: Второй!

Композитор: Первый!

Человек: Почему, мнять, первый?

Композитор: Я первый и единственный композитор в городе.

Человек: Я те, мнять, поумничаю! Так поумничаю — не останется ни одного композитора. (ржёт) Отставить смех! Старикашка! Встать в строй! Смирно! Ровнясь! Смирно! Привести форму одежды в порядок. (Дирижёру) Что это у вас?

Дирижёр: Пижамка.

Человек: Где форма?

Дирижёр: Отсутствует.

Человек: (Даме). Етить твою за ногу. Баба в мужском крыле! Я вам тут пошалю! (Грозит ей пальцем). Пиджак! Шаг вперёд! Доложите обстановку!

Композитор: Простите, вы врач?

Человек: Рапорт по форме!

Композитор: В каком вы звании?

Человек: Гвардии полковник.

Композитор: Товарищ гвардии полковник, мы звали врача. Мы – больны.

Полковник: Встать в строй! Больны! Они больны, мнять! Разболтались! Смирно! Равняйсь! Кругом! Правую руку вверх! Дотронуться до носа левой рукой. Старикашка сбился. (Хохочет)Отставить хохот. Смирно! Каждый дует — кто во что горазд. А если все орать будут, как мне работать? Болеют они! Отставить! Отставить, мнять, болеть, мнять! Направо! По периметру палаты шагом марш! Ать –два, ать-два, левой, левой. (Хлопает в такт) Я вас живо приведу в чувства.

Дама: Послушайте, то, как вы себя ведёте – неприемлемо. Я – гражданское лицо.

Полковник: Молчать, женщина! На губу упеку. Переходим к бегу на месте. Три-четыре, бегом! Колени выше! Имейте, мнять, ввиду, размяться нужно хорошенько! Далее будут отжимания, и на плац! Носки тянуть.

Замок во входной двери щёлкает, слышится голос медсестры.

Медсестра: Пеньков, на уколы!

Все в изумлении смотрят на дверь. Дирижер, Композитор и Дама бросаются вперёд. Толкаются у двери.

Дама: Это меня, пропустите!

Дирижёр: Позвольте пройти, в конце концов!

Композитор: Дайте выйти!

Полковник: Стой! Кругом! Встать в строй! Немедленно! Стреляю на поражение. Раз! Два! Посмотрите на себя! Где дисциплина? Где что? Как вы одеты! Старикашка, ты что-то сейчас хлебнул?

Композитор: Воду.

Полковник: И сколько градусов была вода?

Композитор: Градуса 3, не больше. Ледяная вода была, ваша честь.

Полковник: Вот и чувствую! Разит! Как от корпоратива. (ржёт)

Композитор: Водой?!

Полковник: Хлоркой.

Дирижёр: Меня позвали на уколы, я должен идти.

Полковник: Разберёмся. Я сказал: разберёмся. Не кипешуй, пиджак! Так, посмотрим дело. Вы, двое, держите его.

Сидится, достаёт пенсне, раскрывает папку с делом.

Полковник: Так-так, так. Значит, Пеньков Антон.

Все трое: Так точно!

Полковник: Душненько тут у вас, ребятки. – Расстёгивает халат, под ним военная форма, — Девяносто второго года рождения?

Все трое: Так точно.

Полковник: Гм. Кто, мнять, из вас это самое лицо?

Все трое: Я!

Дирижер: Антон Пеньков — дирижер.

Композитор: Композитор Пеньков.

Дама: Мамочка всегда говорила, что Антон – хорошее имя для девочки. К тому же, все зовут меня просто Тоня.

Полковник: Так и запишем. Значит, тоже Пеньков Антон?

Дама: Так точно, товарищ гвардии полковник. Простите, а как ваша фамилия?

Полковник: Моя? Ясное дело – Пеньков! А тебе что, мнять? Не нравится? Хорошая русская фамилия. Я её не стесняюсь, нисколько. Кто хихикнул? Старикашка? Только, мнять, хихинки над моей фамилией. Гальюн драить отправлю!

Композитор:  Товарищ полковник, да упаси бог!

Дирижёр: Я умер.

Дама(доверительно) Несомненно, мой друг, что мы имеем дело с чем-то экзистенциальным. С неким трансцендентным космическим выбросом. Эманации одинокой, тоскующей души дирижёра. Сублимирующие трансформации его музыкальных соратников.

Дирижёр: Это ужасно.

Композитор: Посадят тебя. Как только выздоровеешь – сразу загремишь в кутузку, как пить дать. Но как можно! Присваивать моё знаменитое имя!

Полковник: Молчать! Итак, разберёмся по порядку.

Голос медсестры: Пенько-ов, на уколы!

Композитор: Послушайте, давайте выходить по одному.

Дама: Ни за что на свете! Чтобы меня приняли за ненормальную! Вызывали одного человека. Нельзя компрометировать себя. У нас групповое помешательство, так что нужно притвориться вменяемыми. Вычислим, кого вызвали.

Композитор: Вот, кстати! Я всегда так делаю. Когда двоится в глазах – смотрю на люстру на потолке. Ну, чтобы не уставиться в противоположную сторону…

Дирижёр: Отпустите меня. Я должен поговорить с врачом.

Полковник: Держать крепко. Смотри сюда, пиджак. У меня в руках только одно дело. И выйдет отсюда только один человек.

Композитор: Разумно. Иначе спалимся.

Дама: (Дирижёру) Прекратите вырываться! Хоть на 2 минуты сделайте вид, что вы что-то понимаете во всём этом.

Полковник: Это дело некоего Антона Пенькова. Нас в комнате четверо, и каждый считает, что это его личное дело.

Композитор: Но это личное дело, а не дело личное!

Полковник: Чего, чего?

Композитор: О, я слышу скрежет гусениц в его мозгах.

Полковник: Будем рассуждать, следуя логике и субординации. Так. Фотографии внутри нет. (Композитор собирается уползти под кровать) Старикашка! Встать в строй! Я вам покажу! Кстати, ты, явно не 90го года рождения. Тебе-то уж, как пить дать, не 25.

Композитор: П-ф! Сейчас 2070й год, дорогой мой.

Дирижер: Ерунда!

Дама: Безобразие!

Полковник: Отставить 2070й! Утвердить 2016й год.

Композитор: Голословное утверждение. Солдафонство! Где факты?

Полковник: (достаёт из тумбочки автомат, кладёт на стол) Фактов нет, есть аргумент. Старикашку отметаем. Шаг назад! Далее. Пол мужской. Мужской, ясно тебе, женщина? Шаг назад. (Дама смущённо отходит). Остаётся два кандидата. Звание – лейтенант. Хм. Не полковник. (Снимает халат, осматривает свои погоны).

Голос медсестры: Пеньков, клизма готова, идите.

Полковник: Хм, клизма. Нет, точно не полковник.

Дирижёр: (пытаясь вырваться) Они меня держат! Сестра! На помощь!

Голос медсестры: Шутник! Ах, какой шутник! Жду вас в процедурной!

Полковник: Значит, не полковник. А я – полковник. Несомненно. Далее, должность: дирижёр. (Дирижёру) Итак, вы – психический больной, дирижер Пеньков. Прекрасно. Поздравляю. До свидания.

Захлопывает дело, пожимает руку Дирижёру.

Полковник: Остальные – пройдём для выяснения личностей.

Композитор пожимает руку Дирижера, Дама тоже жеманно сжимает его пальцы, они следуют за полковником. Полковник дёргает дверь, наседает плечом – безуспешно.

Полковник: Прошу, сюда.

Полковник открывает дверцу тумбочки, пропускает вперёд Даму и Композитора, все по очереди вползают друг за другом в тумбочку и закрывают дверцы.

Дирижёр бросается к двери, возвращается, надевает на пижаму фрак, парик, легко открывает дверь, и выходит.

Действие II

Та же комната. Полковник и Композитор играют на полу в карты. Дама пиликает на скрипке. Дирижера нет.

Композитор: Ставлю 105. Дама червей! Хо-хо-хо-хо! Отличный прикуп! И не скрипите зубами, полковник. Козырь — черви.

Полковник: (Даме) Отставить мерзкий звук.

Дама: Хм! У вас что, слух музыкальный развился? Нет уж, я буду играть сколько захочу. И КАК захочу.

Композитор: (подпрыгивает, как ужаленный, кричит) Ааа! Тонечка, лажаните ещё разок. Слушайте, а ведь это же гениально, изумительно! И как вам удалось?! Именно с этого будет начинаться моя кантата. (Вынимает из кармана ручку, прямо на картах записывает что-то).Тонечка, мерзкий звук ещё разок. Так, так.

Дама: Спасибо. На будущее: достаточно сказать: «Браво». Вы всегда так выражаете восторг?

Композитор: Меня ужалила бешеная нота. Так, так, и фа бЯмоль… Отлично. Теперь лучше уберите скрипку, чтобы не спугнуть музыку.

Полковник: Играем? Ваш ход.

Композитор: Да-да. Туз крести! Ещё одну, попрошу. И на короля. Отлично. Скидывай, скидывай. Ещё одну. А нет, прошу прощения, эту карту отдать не могу, на ней партитура записана.

Полковник: Невозможно играть! (Даме) Убери пиликалку, сказали же!

Дама, поджав губки, садится на кровать.

Композитор: Полковник, пока этого кузнечика нет, признайтесь, что вы думаете о нём? Бездарен, глуп, самовлюблён? Ещё что похуже? Да не стесняйтесь в выражениях! Беру.

Полковник: Валет. Безответственное лицо. Работать с ним – непростое дело.

Композитор: Именно. Повторите слово «дело».

Полковник: Что?

Композитор: Ааа! Нет, ничего. (Снова что-то пишет на картах)

Полковник: Понимаешь ты, ведь это я всё организую, всех построю. По струночке, понимаешь ты. Пришли вовремя, одеты правильно, даже, мнять, трезвые пришли. Выданным спиртом, подумай, инструменты протёрли! А он, блин, мямлит, тыкается со своей музыкой, со всяким этим, как его, творческим, понимаешь, процессом. Всё, труба! Швах. Вот, смотри, случай был. Похороны лодочника. Ну, генерала ВМФ. Я объявил общий сбор, в восемь утра на корабле, прощание будет с этим, как его, с телом. Ну, с лодочником. А он что? Долбил свою эту, репетицию, блин, до десяти вечера. В результате, к лодочнику приехали трое: дирижер, тарелочник и большой барабан. Прощание три часа шло. Вот он махал руками всё время, со скорбной своей рожей, барабанщик был дробь, а Виталич, понимаешь ты, печально хлобыстал тарелками. А, да забирай уже все, старикашка, хватит по одной тянуть. (Скидывает карты). 

Композитор (жухлит): О, записываю 150. Я же 150 говорил.

Полковник: Ты пойми, старик. Оркестранты, суть, главные бездельники в любой части. Их муштровать, мнять, нужно. Чтобы носки, понимаешь, тянули, шли, там, строем. А он «Попрошу полтона». Адажио, мнять! Фу! Да кто, вашу Машу, эти полтона из толпы услышит? В музыке главное что? Чтобы погромче! Вот чтобы пуговицы блестели — да, чтобы подворотнички чистые, чтобы шли на параде в ногу, слажено.

Композитор: Сдаю ещё. Опять 105.

Полковник: Да бери уже, блин, забирай.

Композитор: Валет, две дамы.

Полковник: Отлично. Так вот, девять человек. Построю их: один, четыре, пять. Всего делов! И то собьются. По городу если пройти нужно, демонстрация, — уже сбились. Козырь.

Композитор: Вот так. Бью.

Полковник: Он с ними, понимаешь ты, нянчился. Ну, натурально мамка. Полковой, мнять, оркестр! По головке шельму гладит. Ты, старикашка, осознай. Солдат такого отношения не понимает. Ему дисциплину там, выдержку давай, руку, мать его, железную. С солдатом по-матерному надо. А он им, мнять, на итальянском! Прямой подрыв собственного авторитета!

Дама: А, так это вы вечно на нас орали? Звонили по вечерам с напоминаниями. Да-да, теперь-то я вас вспомнила, наш милый, хороший, «дорогой» полковник.

Полковник: Ну-ну-ну-ну-ну. Сказал же: не балуй у меня!

Дама: (вспыхнув) Что?! Я «балую»? Ещё скажите, я заигрываю с вами!

Полковник: Вот и я говорю – не заигрывай! Рядовой!

Дама: Вы – отвратительнейший человек! Грубый и… дурак, вот что! Да таких, как вы, я видеть не могу! Да-да, «дорогой» полковник. Весь оркестр вас ненавидел! Люто! Над этими мы смеялись, они нас раздражали, да. Но вы! Вы – враг всего творческого процесса!

Полковник: Молчать, рядовой!

Дама: В с женщиной двух слов сказать не можете!

Полковник: Отставить разговоры.

Дама: Да вы посмотрите на себя! Дражайший вы наш начальник!

Полковник: (вскакивая) Дрожащий?! Кто мне, мнять, дрожащий?! Арест на пять суток!

Композитор: Как можно! (вскакивает, загораживает даму) Ведь это женщина! Мало того! Исполнительница моего марша! Не волнуйтесь, Тонечка, я за вас умру!

Дама: Можете умирать, главное – не приближайтесь. Слышите? Не семените в мою сторону!

Композитор: Помилуйте, я вовсе не покушаюсь на вашу честь!

Дама: Два шага назад.

Композитор: Она так напугана! Вся дрожит! Сядьте уже, полковник. Тонечка, позвольте я вас успокою!

Дама: Уберите руки! А-а-а-а-а! Насилуют!

Композитор: Кто?! Где?! А, вы обо мне? Ну что вы! Я только пытался вас обнять. Ну, обнять, успокоить. Чего вы так испугались?

Полковник: Тебя она испугалась, старый хрен. Вдруг она после твоих «успокою» родит? (ржет)

Композитор: Я вызываю вас на дуэль! Полковник! К барьеру!

Полковник: Чего?

Композитор: Дуэль! К барьеру! Вы увидите, как я умру за вас, о предмет моих мечт! И вот тогда! О!

Дама: (колотит в дверь) Выпустите меня! Выпустите! Дурдом!

Композитор: К барьеру!

Полковник: Чушь!

Композитор: Выбирайте оружие.

Полковник: Отставить.

Композитор: Отломаем по ножке у стула. (Пытается отломать) Никак. Да что же это? Никааак…

Полковник: Слушай. Это самое. Старикашка. Да ладно тебе. Ну, это, как бы, будет. Как там: мирись – не дерись. Ну вот, на. (протягивает фляжечку из внутреннего кармана)

Композитор замирает. Косит глазом. 

Полковник: Виски. 30ти летний. Последний глоток, на донышке. Чуууть-чуть.

Композитор: (нюхает) Но аромат! Помилуйте! Купаж! Мне неловко выпить у вас этот последний резерв.

Полковник: Пей, старикашка. Полковник Пеньков щедр.

Композитор: Ну, что ж.

Дама: А я бы тоже выпила.

Композитор замирает, с поднятой фляжкой.

Дама: Я так разнервничалась. Думаю, глоток хорошего виски меня бы успокоил. Вообще, знаете, я, если выпью, пусть бы всего один глоток, становлюсь такая легкомысленная…

Композитор прикрывает глаза от удовольствия и выпивает всё до капли.

Полковник: Есть!

Композитор: (Даме) Умереть – пожалуйста. Но отдать единственный глоток виски – это слишком. Даме вообще пить не пристало.

Полковник: (Даме) Стыдно, рядовой! В армии таких, как ты, зовут – петушары. (ржот) Старикашка! Продолжим!

Композитор: Так, так, так, чей ход. Марьяш? Ага, ага, ага. У вас минус 300 очков, полковник. У меня плюс 820… Мой ход…

Полковник: А ну, назад положи. Эта карта из взятки.

Композитор: Ничегошеньки подобного. Это партитура.

Полковник: А ну встать! Да ты, слышь, ты, все карты пометил!

Композитор: Когда я слышу необычный звук, я должен его проглотить, запив водой, или записать. Иначе я могу подавиться, а потом начнётся изжога и тахикардия. Знаете, у меня бывают ужасные приступы на творческой почве.

Полковник: Минус 500 очков за жульничество!

Композитор: Я композитор! Имею право на беспредел!

Полковник: Молчать!

Входит Дирижёр. Все бросаются к нему.

Композитор: Ну, голубчик вы наш ненаглядный, что нам сказал врач?

Полковник: Поставил нас на довольствие?

Дирижёр: А, вы здесь… Простите, нет, не поставил. Я и не говорил о вас вовсе.

Дама: Да как вы могли! Вы обязаны проложить нам путь в камбуз!

Дирижёр: Как мог? А что я, собственно, мог сказать?

Дама: Он меня скрывает!

Композитор: Что в вашей одноместной палате – четыре человека.

Полковник: И каждому требуется пайка. И по 150 грамм, желательно.

Дирижёр: Представляю, что подумал бы врач, скажи я что-то наподобие.

Композитор: Психиатр? Этот врач и не такое слышал.

Дама: Я больше не могу этого выносить. Моё положение решительно ужасно! Мне даже негде принять душ!

Композитор: Вон, в гальюне раковина есть. Поплещитесь, дорогая. Я посторожу.

Дама: (не обращая внимания на композитора) Я не могу выйти отсюда! А сегодня ночью мне даже пришлось делить комнату с тремя мужчинами. Что сказала бы моя мама об этом!

Дирижёр: Но ведь я уступил вам кровать. Кстати, врач меня сегодня спрашивал об этом. Сказал, знает, что я спал на полу, спросил о причинах. Я не сознался.

Дама: Вы, конечно же, солгали. Признаться, что совершили галантный поступок, уступили место даме — для вас значит уронить себя!

Дирижёр: Я сказал – спина болела, матрас слишком мягкий.

Дама: Ничтожество

Полковник: Лейтенант Пеньков! Вы проявили непозволительную трусость! Поставили под удар успех всей операции. Наша миссия предельно ясна – вернуться в часть. Но для этого мы должны чётко следовать плану. А. Объявить о нашем присутствии. Б. Потребовать объяснений, выяснить, по какому праву нас тут держат. В. Добиться полной реабилитации и освобождения.

Композитор: Бррр. О чем вы, полковник? О какой реабилитации речь? Этот маньяк убил семь человек. А нас-то не убил. Вот мы и попали под подозрение в соучастии. Нам придётся дождаться, пока следствие разберётся, что к чему.

Полковник: То есть как — ОН убил?

Композитор: Как же вы не знаете? Расстрелял. Буквально расстрелял. (Идёт к крану попить, но воды нет).

Дирижёр: Не верьте, он выжил из ума.

Композитор: Кто-то выпил всю воду. А кому тогда можно здесь верить, если не мне? Вот вы ещё вчера уверяли всех, что мертвы. А сегодня утром сдали анализы. Причем, успешно. Это как?

Дирижёр: Не знаю. Но! Возможно, противоречия тут нет.

Композитор: (Полковнику) Вот видите, товарищ полковник! А ещё, я думаю, у нас, после увиденного, случилось помутнение рассудка. Ну, шок. Когда на твоих собственных глазах расстреляют родных и любимых товарищей – ясное дело, крышан поплывёт. Чёрт возьми, ни капли воды.

Дама: В ваших словах, как ни странно, есть нечто разумное.

Композитор: Ну, ещё бы.

Дама: Но почему тогда нет наших дел? Почему нас не допрашивает следователь?

Полковник: Полная чушь! Я, мнять, и не такое видывал! Думаете, я что вам тут? Шизик какой? Крышан, мнять, у меня поплыл? А, старикашка? Так, что ли?? Да я сам ходил в атаку. И много раз! Вот этими руками душил врагов Отчизны! Разрывал их на требуху! А он? Да разве он способен? Он жешь поц! Пиджак! Липа! Это я! Я лично вонзил штык в каждого дармоеда в оркестре. И отойди уже, блин, от крана. Я перекрыл воду.

Композитор: Что?! Так вы – в сговоре.

Полковник: Ну, дык! А то ж! Терпеть их не мог. «Эй, вы, — говорю, — жопы! Провалили, мнять, дело? Опозорились, мнять, перед комиссией? А вот вам! Вот! Вот! Получите! На! Ю-ХУ!»

Полковник демонстрирует способ убийства, остальные пятятся по-дальше.

Полковник: Ну, что старикашка, шизик я?!

Композитор: Ни в коем разе!

Полковник: Вот, вот! Я взбесился. Да, взбесился, натурально. Нечего было, мнять, бесить меня. Я — человек суровый, прямой, твёрдый, уверенный, понимаешь ты, в себе, чёткий, ясный, разумный, надёжный и хладнокровный. Выведи меня — всё. Зарежу.

Дирижёр: (обрадованно) Какое облегчение! Это всё он. А я никого не трогал!

Композитор: Уточним. Товарищ гвардии полковник, вы убили девять человек? Весь полковой оркестр города.

Полковник: Так точно!

Композитор: Путем зарезывания штыком?

Полковник: Путём накалывания на штык.

Композитор: Тонечка, Антон, вы – свидетели признательного показания. (Композитор колотит в дверь особым образом) Открывайте! Он сознался! Открывайте! Ну, вот и всё. Так, где мой магнитофон. Ага. Останавливаю запись. Запись признания есть, свидетели есть. Теперь нас выпустят. Хо, хо, хо, а то я начал побаиваться, что сам тут помешаюсь, прежде чем выужу из вас признательные показания.

Дама: Как вас понимать?

Композитор: А что тут понимать? Это был такой эксперимент. Посадили троих подозреваемых в одну комнату и заперли. Ну, и меня заодно, чтобы я выудил признания из убийцы. Подсадное лицо. Утка! Понимаете, утка. Ну, это такая птица, водоплавющая. Кря-кря! Края… Да что же с водой?!

Дирижер: Какая ещё утка? (Наливает ему стакан воды). Дальше что?

Композитор: Ясное дело, посидят, всё друг другу расскажут. Дирижёр, собирай вещи, теперь тебя оправдают. Ну, чего ты там? Не рад?

Дирижёр укладывается на кровать.

Дирижёр: Никто не откроет эту дверь. Нет никакого эксперимента. Дайте мне подумать. Сгиньте.

Полковник: Лейтенант, а ты ж прав. А-а-а. Ты же хитрый, лейтенант, собака. Всё-ё-ё помнишь. Ведь мы вместе всех порешили. Вдвоём. Ты и я. Они так нас достали. Предатели. Старшина, скажем, оркестра. Должен помогать этому, как его, мнять, дирижёру, следить за этой, мать её, музыкальной библиотекой, там, инструментами. А он только пёр из оркестра. Грёб! Понимаешь ты, тырил он. Проворовался – футлярами от инструментов барыжил. Помнишь, мы за ним по рынку гонялись?

Дирижёр: Я один бегал. Там был только я. И здесь – только я.

Дама: Нас четверо, друг мой. Олух царя небесного.

Дирижёр: (садится) Вот это верно. Я работал за четверых несколько лет подряд. Одному было бы не справиться. Писать музыку, интерпретировать, исполнять, следить за всеми. Совмещать в себе нежную даму и грубого солдата, растворяться в музыке, и не позволять никому расслабляться. А теперь вы стали реальны. Очень реальны. Когда я совсем один, ничем не занят, когда я пережил шок, ослабел, вы вдруг воплотились в жизнь. Будто иммунитет пропал, я заболел. И все вы чего-то хотите от меня. Давайте, я согласен. Я сделаю то, что вам нужно. Исполню ваши желания. Но потом, обещайте, вы незаметно уйдёте и больше не посмеете обретать телесные формы.

Дама: Какой же он чуткий, тонкий человек! Дивное воображение!

Полковник: Да без меня тебя растопчут.

Композитор: Без меня ты – не творец.

Дама: Ты не сможешь без меня, милый.

Дирижёр: Но я и с вами не могу. Не могу, поймите же!

Дама: Ну, хорошо. Чего я хочу… Чего я хочу… Хочу крем-брюле с ананасами!

Дирижёр: Не то.

Дама: Нет? Ладно. Чего я хочу от тебя? То есть чего мне нужно?

Дирижёр: Да.

Дама: Любви. Конечно, любви.

Дирижёр: Хорошо.

Дама: Чтобы мне не нужно было халтурить в кабачине, и в хоре. На свадьбах. Хочу играть перед полным залом, и чтобы ты любил меня.

Дирижёр: М-да. (Композитору) Ну, а вам?

Композитор: А мне нужен свой кабинет. Да-да. С окнами в сад. С удобным столом и пером в чернильнице. Хочу вставать в 5 утра, пока все спят. Умываться холодной водой, и садиться за работу. Писать, писать, писать. Пока румяная девушка в белом переднике не позовёт меня к завтраку.

Дирижёр: Ясно. Следующий.

Полковник: Значит так, записывай. Чтобы ты всегда был выбрит, одет согласно форме, жил по расписанию, и, попрошу, не надо там всяких вот этих вот: мечтаний, депрессий и прочего.

Дирижёр: Что-то мой план не работает.

Дама: А чего хочешь ты?

Дирижёр: Домой.

Дама: Нет же. Чего ты хочешь от самого себя?

Дирижёр: А если я исполню собственную мечту — тоже исчезну?

Дама: Возможно.

Дирижёр: Славы. Такой, которая даёт настоящую свободу творчества. Когда не нужно оглядываться вокруг, думать, нравишься ли ты. Когда ты такой известный, и так тебя любят, что готовы принять всё что угодно. Играю ли я «Лебединое озеро» или «Смерть клопа», будет полный зал, ведь дирижёр – я.

Что ж, друзья. Все наши мечты несбыточны. К тому же, мы что-то натворили там, на свободе.

Композитор: Так ты что же? На попятный? Не будешь исполнять желания, о джинн?

Дирижёр: Я бы рад, но как… Хотя вы ведь все шутите. Настоящее желание у нас сейчас дно, общее: разобраться, что происходит, и вернуться в нормальную жизнь.

Полковник: А он такой… Гм… Зрит в корень. Верно, старлей!

Дама: Ого! Вы его в звании повысили?

Дирижёр: А, знаете что? Вы ведь были правы, Антонина. Нужно прозвучать одним аккордом. Вы ведь что-то такое говорили. Раз мы — одно расчетверившееся лицо, нам следует каким-то образом слиться воедино. Сделать что-то общее.

Полковник: Конкретнее. Предоставь чёткую инструкцию по слиянию.

Дирижёр: Инструкции у меня нет. Но, по-хорошему, нам бы всем влезть в одно туловище.

Полковник: ЧЕГО?

Дама: Нонсенс!

Композитор: Дудки!

Дирижёр: Вставайте все сюда. Поближе. Обнимемся за плечи.

Композитор: Валторны!

Дирижер: Вы о чём?

Композитор: Кларнеты! Перечисляю духовые, а что?

Дирижёр: Вставайте сюда. Так, давайте все обнимемся, закроем глаза, попробуем представить себя одним человеком. Полковник, что вы? Обнимите даму за плечи.

Полковник: (Даме) Э, курочка, да у тебя и плечей нет. Одни косточки!

Дама: Прекратите свои шуточки! (Дирижеру и Композитору) Разрешите, я лучше встану между вами.

Композитор: Прошу-прошу, дорогая.

Дирижер: Не толкайтесь. Полковник, умоляю, сойдите с моей ноги.

Дама: (Композитору) Что вы вцепились в меня! Ужасно! Прекратите, мне щекотно! И какие липкие руки! Нет, я лучше встану там. (Встаёт снова с другой стороны).

Полковник: Но-но-но! Субординация, рядовой! Вернитесь где стояли.

Дирижёр: Да что ж такое! Вы можете все просто встать рядом и положить руки друг другу на плечи?

Полковник: Нет! Мне не подходит это место!

Дирижёр: Похоже, вы боитесь женщин, полковник.

Полковник: Что?! Я?!

Дирижёр: Я просто предположил.

Полковник: Да я обожаю женщин! Буквально обожаю! Просто в части, кроме Машеньки и рябой поварихи, их нет. Но уж эти меня хорошо знали. (неуверенно смеётся)

Композитор: Да вы что, с женщиной никогда не были?

Полковник: Да ты мне, мнять, старикашка! Я те, мнять! Упал – отжался 50 раз!

Композитор: Глядите, полковник-то замалиновел! Зарделся, как красна девица.

Полковник: Клоп! Шельма!

Полковник пытается поймать композитора, потом находит автомат. Целится, но композитор прячется то за даму, то за дирижёра. Беготня. Крики.

Дама: Отцепитесь! Не смейте прятаться! Встретьте конец достойно!

Композитор: Я угадал! Угадал! Пальцем в небо!

Дирижёр: Вы его взбесили!

Полковник: Убью!!!

Дама: (лупит композитора) Отцепитесь от меня! Низкий человек! Примите смерть как подобает! Встаньте к стенке!

Дирижёр: (Полковнику) Полковник! Отставить! Полковник! Стоять! Приказа не было!

Полковник: Уничтожить!

Дама: Будьте мужчиной!

Композитор: (Полковнику) Эй, скромница! Я здесь! У-тю-тю!

Полковник: Убью!!! На штык!

Дирижёр: (Композитору) Прекратите его дразнить!

Полковник: Терминейт!

Дама: Раздразните хорошенько! Пусть он вас прикончит! Давайте, полковник! Он здесь!

Полковник: Все к стене! Все! Расстрелять!

Дама: Я здесь при чем?

Полковник: За мерзкие звуки! Ненавижу музыку! Ненавижу оркестр! Ненавижу всё, что не по правилам!

Дирижёр: Музыка – есть гармония, она по правилам.

Полковник: Ненавижу гормоны! Ненавижу расхлябанность!

Дирижёр: Что? Это вы говорите про расхлябанность? Вы?! Чокнутый с автоматом?!

Полковник:  Молчать!

Дирижёр: Сам – молчать! Ты посмотрите какой выискался! Узурпатор!

Полковник: Замочу! Как твоих жоп из оркестра.

Дирижёр: Не смейте оскорблять убиенных музыкантов!

Полковник: Отставить «не сметь».

Композитор: Скромница – полковник, ня- ня – ня.

Полковник ревёт, бежит за композитором.

Дама: (Дирижёру) Друг мой! Я разгадала замысел! Мы переубиваем друг друга, выживет только один. В этом вся суть. Не мешайте им сойтись в решительной схватке. Да зачем они вообще нужны нам?!

Дирижер: Прекрасная идея! Переубивать! Вы так меня достали, мадам! С удовольствием! (Берет подушку с кровати, двигается на даму).

Дама: Э! Ты что!

Дирижёр: Ты! Фифа из оркестра! Считаешь себя талантливее всех?!

Композитор: (забаррикодировавшись в тумбочке) Убивают!!

Дирижёр: Думаешь, ты играешь лучше всех? И всё лучше меня знаешь? Непризнанный гений?! Но ты не Моцарт. Не Ванесса Мэй! Ты – обычная скрипачка. Посредственная.

Дама: Задушишь? Ну, что ж. Ты душил меня все эти годы в оркестре. Не давал дышать. Теперь ясно, отчего погибли музыканты – они задохнулись! Под твоим гнётом.

Дирижёр: Они благодаря мне музыкантами стали. Кем они были со старым дирижёром? Похоронным бюро.

Дама: Пусть. Зато живы были.

Дирижёр: Ты объясни мне: за что?! За что меня так подставили?!

Дама: Заслужил.

Дирижёр: Договаривай!

Дама: Достал ты нас! Понимаешь? Достал! И отмстить хотелось. Чтобы тебе тоже больно было. Мы из-за тебя столько денег теряли постоянно. С твоими репетициями вся халтура насмарку летела.

Дирижёр: Так отпустили бы меня! Я уехать хотел!

Дама: Чтобы вместо тебя нового прислали? Из училища? Уж лучше ты. Думали – ты после этого притихнешь. Перевоспитаешься. А то очень ты зазнался. Гордец. Одна слава на уме. Положить в карман. Вот он я! Молодой-талантливый. Давайте мне Москву, Красную площадь!

Дирижер вскрикивает, откидывает подушку, садится плакать.

Дирижёр: Ничего не будет. Ничего.

Полковник: Вылазь, старикашка. Тумбу в щепу разбомблю!

Композитор из тумбы не отвечает. Полковник снова трясёт тумбу, открывает, там пусто. 

Полковник: Ядрёна вошь! Убёг! Ну, погоди ж ты. Всё равно поймаю.

Дама: Ну и что здесь такого? Не понимаю. Мало ли кто с женщиной не был. Какая кому разница?

Полковник медленно оборачивается, наставляет автомат, снимает предохранитель, даёт очередь. Дама падает. Дирижёр бросается к ней. Из-под кровати выползает композитор, тоже бежит к даме.

Композитор: Нет! Нет, Тонечка! Нет!

Дирижёр: Крови нет. Не пойму. Он, наверное, не попал.

Композитор: Она не дышит!

Дирижёр: В обмороке.

Полковник: Попал-попал. В упор.

Композитор: Убирайтесь!

Полковник: Зачем жалеть её? Глупая и бездарная.

Композитор: Это женщина! Подательница жизни! Вдохновение! Любовь!

Дирижёр: Посмотрите, какое красивое у неё лицо. Я раньше не замечал. Знаете, когда дирижируешь, не видишь лиц. Только звуки.

Композитор: Моя милая, что с вами? Очнитесь. Как же мы? Простите за виски. О, боже мой! Я не дал её глоток виски!

Дирижёр: И пальцы очень тонкие. Созданы для скрипки. У Машеньки были совсем другие пальцы. Знаете, для флейты.

Композитор: Я не нравился ей. Она говорила, у меня липкие руки. Кажется, я был ей противен. Это от того, что я стар. Старый волокита – что может быть противнее. Но я всё равно восхищался ею. И буду восхищаться всегда.

Полковник: Когда я мог сойтись с женщиной? Ну, скажите? С 17ти лет в армии. Толстый, неуклюжий. Все свидания – сплошной позор. Тьфу.

Композитор: (Дирижёру) Но вас она любила. Может быть, и сама не знала. Но все музыканты на самом деле восхищаются хорошим дирижёром. В глубине души, конечно. И, чёрт возьми, вы-таки были хорошим дирижёром. И они заслужили эту дурацкую смерть. Ну, очнитесь же, Тонечка.

Дирижёр: Я никого не убивал. Я никого не убивал. Я никого не убивал.

Полковник: Зря.

Дирижёр: Машенька, родная, где ты? Я знаю, это ты всех уговорила на этот позор с комиссией. Я давно понял это. Боялась, что я уеду без тебя. И ведь я бы, правда, уехал. Ты на 15 лет старше. Ты такая несчастная. Ужасно, когда человек несчастлив. Так уцепилась за меня, за последний шанс. Ты всё твердила: «Пожалуйста. Пожалуйста, мне сорок один. Я так хочу успеть». Не хотела пить таблетки. Старалась обхитрить. Но я был на чеку. Я боялся осесть, завязнуть, заматереть здесь. Выходит, я не любил тебя, Машенька.

Композитор: Машенька? Да, я не думал об этом. Она всё время говорила о детях. «Смотри, какой малыш идёт», «Вон папа с коляской». Меня это раздражало.

Дирижёр: Если бы всё вернуть. Дурак. Какой же я дурак.

Полковник: Я всегда уходил, когда появлялась она.

Дама: (садится) Почему так тихо? Никто не стреляет? Не орёт? Что, кто-то умер?

Композитор: О! (обнимает её) Хвала небесам, нет!

Дама: Он стрелял в меня, да? Смотрите, пули в платье застряли. Смотрите, вот ещё. И здесь. Он убил меня, а крови нет.

Дирижёр: Вот и славно.

Дама: Нет же, это ужасно.

Дирижер: Прекрасно. Вставайте. Начнем репетицию. Нужно деать то, на что ты годен, для чего родился. В Самой сложной ситуации. Просто начнём репетицию.

Композитор: Я не музыкант.

Полковник: Я – тем более.

Дирижер: Не важно. Слушайте меня. Иначе нам конец. Выбирайте, на чём играть.

Полковник: Ну. Я петь буду.

Дирижёр: А вы?

Композитор: (пододвигает к себе пустую картонную коробку) Ударные.

Дирижёр: (даме) Вы готовы, мадам?

Дама: (настраивает скрипку) Несомненно.

Дирижёр: Предлагаю сыграть всеми нами любимый марш, «Фа бемоль мажор». Если признаться, коллеги, это самое любимое моё произведение. Нет, я вижу, что оно бездарное. Зато родное, его написал перспективный молодой композитор.

Композитор: Который сегодня- завтра допишет легендарную кантату, которая потрясёт мир.

Дирижер: Попрошу с первой доли. И – раз – два – три.

«Оркестр» начинает играть.

Дирижёр: Сняли, сняли, сняли! Ну что вы, господа. Фа бемоль! Дайте мне фа бемоль. (Композитору) Пеньков, стучите полегче. Нежнее. По краешку коробки по краешку, не нужно долбить.

Композитор: Нет, нужно именно так, крещендо, понимаете!

Дирижёр: У вас совсем другая партия!

Композитор: Вот уж я точно лучше знаю, какая у меня партия!

Дирижёр: Попрошу только вас, ещё раз, с первой доли.

Композитор: Вы мешаете мне играть!

Дама: Да! И мне!

Полковник: Когда мы начнём репетицию? Врачебный обход через час.

Дирижёр: Какой обход? Зачем? А, мы в больнице. Продолжим. Полковник, дайте фа бемоль.

Полковник: М-м-м.

Композитор: На полтона выше. М-м-м.

Полковник: М-м-м.

Композитор: Хорошо, все вместе.

Дама пиликает мимо нот, композитор долбит.

Дирижёр: Прекратите долбить! Прекратите!

Композитор: Сами вы долбите!

Дирижёр: Сняли! Слушайте, вы, композитор! Уходите из оркестра!

Полковник: Не нужна пайка — прочь. Лезьте под кровать!

Композитор: А иначе — что?

Дирижёр: Иначе вы сорвёте выступление.

Композитор: А может быть, я именно этого и добиваюсь! А мне нравится здесь, да. Удобное помещение, приятная компания. Даже одна больничная порция, разделённая на четверых — больше чем я иной раз ел, будучи композитором.

Дама: Антоша, ты не беспокойся, я сыграю за двоих.

Дирижёр: Обойдёмся без ударных.

Композитор: Это уже саботаж! Мой марш без духовых и ударных! Два инвалида и клоун с палочкой! Нет уж, я останусь!

Дирижёр: Полковник, давайте разберём вашу партию. Слов в марше нет. Вы должны имитировать голосом звук трубы. Попробуйте.

Полковник пробует . Композитор вскрикивает, что-то обрадованно записывает на коробке.

Дирижёр: Ужасно. Давайте попробуем кларнет. Нет-нет, прекратите. Послушайте, полковник, а, может, вам пока пропустить этот концерт? Влиться в коллектив, приглядеться.

Полковник: Хренас два!

Дама: Прошу вас, господа. Слушайте капельмейстера!

Дирижёр: Благодарю, мадам. Давайте попробуем с вами. Вы вступаете с первой цифры, едва я взмахну рукой. Попробуем.

Дама пилит.

Дирижер: Прекратите распиливать скрипку! Это ведь инструмент, а не бревно!

Полковник: Отставить мерзкий звук!

Дирижер: (стучит палочкой) Пианиссимо! Пианисссимо! Господа, мне жаль, но ничего не выйдет. Трио не складывается. Мы были слишком самонадеяны. Я ухожу в отпуск.

Композитор: Нет уж, мы сыграем! Тебе на зло сыграем! Забацаем так, что всех врачей на уши поставим, ясно?

Дирижёр: Ухожу.

Полковник: (поёт) О-м-м-м!

Дама распиливает скрипку.

Композитор: Молодцы ребятки! Вдарим ему по ушам! Гоп-гоп-гоп.

Дирижер: Прекратите лупить барабан! Не распиливайте! Прекратите!

Дирижёр хватает АКМ.

Дирижер: Все к стене!

В прорезь на входной двери бросают конверт. Дирижёр открывает его, внутри бланк с письмом.

Композитор: Письмо!

Дирижёр: Стойте на месте! Я сам! (Поднимает)

Полковник: Читай!

Композитор: (читает) «Дорогой вы наш Антон Иоганович, мы очень беспокоимся о вашем здоровье. Врачи не пускают нас навещать вас. Простите, что наши действия стали причиной вашей болезни.

У нас хорошая новость. В августе нас пригласили выступить на всероссийском комическом смотре военных оркестров страны «Басская Пашня» в поселке Москитово Якутской области. Мы надеемся, что вы быстро поправитесь и возглавите наше триумфальное шествие.

Мы больше так не будем.

Ваш милый хороший полковой оркестр».

Композитор: А, так все живы? Нуу, так не интересно!

Занавес.


© Александра Стрижевская

Назад